века творил свою силу до тех пор, пока не испытал
  противодействие чужой организованной силы, он уступил ей и научился тому, что
  эта сила есть право и что надо ей покоряться, и в душе современного
  цивилизованного человека, покорившегося внешнему авторитету, осталось
  полусознательное убеждение в том, что право есть не что иное, как организованная
  сила. Можно ли удивляться, что, например, современная немецкая наука проникнута
  этим воззрением не менее, чем правосознание покорившегося обывателя?
  Но правосознание раба характеризуется именно тем, что он покоряется, не
  признавая и не уважая. Власть, связующая его, есть внешняя власть, исходящая от
  другого, чуждая ему, она требует от него покорности, а не признания, подчинения,
  а не уважения. Не все ли равно, какие мотивы заставляют раба работать с
  напряжением всех сил? И если мотивы безразличны, то почему же бичу не свистеть
  над его головой? Аристотель сказал, что рабу свойственно понимать чужие мысли,
  но не иметь своих, ибо раб получает от других указания, что ему делать и как
  себя вести. Он повинуется со скрежетом, уступая насилию и не рассуждая. Он еще
  не знает о своем неотъемлемом духовном праве признать и не признать чужое
  веление; страх и привычка ведут его в ярмо и, может быть, лишь смутно брезжит в
  его душе сознание того, что его покорность унизительна и для него, и для его
  господина. Это-то сознание и есть начало правосознания.
  Очередная задача современного

<<<назад<<< * перейти на стр. 1-389 * збірник літератури №51 * >>>далее>>>