Италии. В нем, наряду с декларацией о том, что "судьи Конституционного Суда не могут участвовать в деятельности общественных объединений и политических партий", закрепляется, в частности, положение о том, что "контроль законности, осуществляемый Конституционным Судом в отношении закона или акта, обладающего силой закона, исключает какие-либо оценки политического характера и какой-либо контроль за дискредитационной властью Парламента".
   В третьих же случаях, как это имеет место в российском законодательстве, акцентирование внимания на неполитическом характере деятельности Конституционного Суда достигается более сложным путем. А именно — путем одновременного указания на то, что: а) Конституционный Суд Российской Федерации и его судьи не могут быть представителями каких бы то ни было государственных или общественных органов, политических партий и движений; б) решения Конституционного Суда России должны выражать правовую позицию судей, свободную от соображений политической целесообразности и политических склонностей; в) Конституционный Суд Российской Федерации не должен рассматривать политические вопросы.
   Сравнивая законодательство разных государств, не трудно видеть, что российский законодатель гораздо больше, чем любой иной позаботился о том, чтобы оградить "свой" Конституционный
   Суд от политики и представить его как институт, стоящий вне политики.
   Однако, не в законодательных актах дело. Оно заключается не только и даже не столько в законодательных провозглашениях, в теории, сколько в складывающейся конституционно-правовой практике.
   Из отечественного опыта, а также из опыта конституционно-правового развития других стран хорошо известно, что нередко теория говорит об одном, а практика поступает совсем по-другому, что имеет место значительное расхождение конституционно-правовой теории и практики.
   Каковы "аргументы" последней? Что, исходя из западного

<<<назад<<< * перейти на стр. 1-578 * збірник літератури №5 * >>>далее>>>