лся выяснить
  обстоятельства дела, сколько сам толкал ее (конечно, непроизвольно) к тому,
  чтобы она помогла мне обосновать мою версию. То же было и с Архиповой, и с
  Пулгеровым.
   Идти объясняться с Хохловым было для меня мучительно. Кому приятно
  признаваться в собственном заблуждении. Я ждал разноса, но прокурор выслушал
  меня спокойно.
   - Ну что же, Захар Петрович, - сказал он, - хорошо, что все понял
  сам... А ведь дело действительно сложное. Тут можно и ошибиться...
   Я облегченно вздохнул и, желая как-то закрепить позицию Николая
  Варламовича в сложившейся ситуации, в знак согласия с ним закивал головой,
  бормоча что-то нечленораздельное: "Да... Мы... Я... Конечно..."
   Но в это время прокурор встал, подошел ко мне вплотную, положил руку
  мне на плечо и, значительно глядя мне прямо в глаза, сказал то, что я не дал
  ему договорить:
   - Понимаешь, можно ошибиться. Мы ведь люди... Но не должно! Не имеем мы
  права ошибаться, когда речь идет об аресте... Знаешь, человек сам по себе
  крепкий, а вот судьба у него хрупкая. Сломать ее нетрудно, особенно тому, у
  кого власть... А у нас с тобой не просто власть, а большая...
   С того разговора прошло вот уже скоро тридцать лет, а я не могу забыть
  его. И не хочу. Вспоминаю о нем каждый раз, когда приходится решать один из
  труднейших

<<<назад<<< * перейти на стр. 1-467 * збірник літератури №47 * >>>далее>>>