ачит противоречия развития должны были возникать. Их потенциал должен был неизбежно тяготеть к саморазрешению - и перенапряжения сбрасывались через региональные конфликты или войны малой интенсивности. Стабильность по сути дела распространялась избирательно - только на глобальный уровень и на Европу.
  В других частях мира конфликты не были исключены. Или даже молча подразумевались. По-видимому, к цинизму великодержавного согласия, лежащего в основе такой стабильности, следует отнести замечание Р. Купера, в числе слабостей системы времен холодной войны назвавшего отсутствие в ней морали, даже по сравнению с XIX в., когда все же существовали рационалистические основания равновесия и правительства большинства стран их признавали73.
  Но дело не только в моральных оценках. Мировая периферия или отдельные ее части были поставлены сверхдержавами в такое положение, при котором странам соответствующих условно второстепенных (по сравнению с Европой, конечно) регионов в обеспечении стабильности приходилось больше ориентироваться на собственные усилия, чем на прямую вовлеченность обоих глобальных полюсов силы, каждый из которых (США - после окончания вьетнамской войны в 1973 г., а СССР - после начала афганской в 1979 г.) с настороженностью воспринимал перспективы нового расширения сфер своей прямой военной ответственности за рубежом.
  Оказавшись в каком-то смысле предоставленный самому себе, периферийный мир должен был дать собственный иммунный ответ на ослабление сверхдержавной активности. Должны были сработать какие-то защитные механизмы региональной подсистемы, которая в противном случае могла погибнуть. В той же мере, как очевидно, что этого не произошло, уместна и постановка вопроса о формировании в Восточной Азии собственной модели стабильности на основе сочетания малых конфликтов с общей заинтересованностью местных стран в региональном мире,

<<<назад<<< * перейти на стр. 1-280 * збірник літератури №40 * >>>далее>>>