ягательств. Таков был внутренний, российский, аспект проблемы.
  Но был еще и аспект международный. Приблизительно на рубеже 1991 и 1992 годов в основном на основании анализа югославской трагедии, но и учетом опыта войны в Заливе, среди западных специалистов и политических деятелей стало вызревать понимание невозможности регулировать международные отношения так, как это делалось в условиях классической биполярности -то есть почти исключительно за счет "проецирования вооруженной мощи", попросту говоря, посредством угрожающих действий и демонстрации, возможность силового подкрепления которых ни у кого не вызывала сомнений - настолько прочны в умах были стереотипы глобальной мировой угрозы и высокой вероятности вооруженных вмешательств сверхдержав в любом районе мира.
  Порожденный советской перестройкой "неопацифизм эпохи Горбачева" не мог не дать и дал тот единственный результат, которые этот вид общественного движения давал во все времена и во всех странах - он вытеснил, или во всяком случае существенно оттеснил в общественном сознании ощущение военной опасности. Не то, чтобы интеллект вдруг лишился возможности адекватно оценивать шансы нарушены" международной стабильности - он просто "дал сбой", отказавшись на какое-то время о ней думать. Демократическое сознание и носители новых разновидностей тоталитарной идеологии повсюду, но прежде всего на геополитическом Юге и Востоке сделали, впрочем, неодинаковые выводы из новой ситуации. И пока первое переживало короткую эйфорию, вторые, уверившись в нежелании сверхсильных держав втягиваться в военные авантюры за рубежом, осмелели и быстро перешли к массированному применению силы - разумеется, на доядерном уровне, сообразно своим возможностям, да и пониманию рубежа, за которым региональные конфликты приобретают для США более, чем просто моральное и гуманитарное содержание. Таким образом, как ни парадоксально это может звучать, последовал

<<<назад<<< * перейти на стр. 1-120 * збірник літератури №39 * >>>далее>>>