тражала реальный процесс усиления государственного контроля над церковными имуществами, окончательно завершившийся в начале XVIII в.
  Вместе с тем, различного рода ограничения церковной собственности идеологически связывались с доктриной о неотчуждаемости церковных имуществ, т.е. их неотделимости от той или иной структурной единицы церкви. Принцип неотчуждаемости церковных имуществ формулировался обеими сторонами (государством и церковью) в правовых терминах, мало похожих на гражданско-правовой язык. Государство, чтобы не признавать церковные имущества частновладельческими, должно было рассматривать их в качестве корпоративных (групповая собственность). В глазах государства принцип неотчуждаемости казался достаточной гарантией для сдерживания роста церковного землевладения.
  В трактовке же церкви тот же принцип служил оборонительным средством против политики секуляризации: утверждалось, что, поскольку церковные земли неотчуждаемы, то к ним нельзя подходить с общими мерками, как к частновладельческим имуществам, и вообще рассматривать церковь в качестве ординарного субъекта имущественных правоотношений.
  На практике принцип неотчуждаемости церковных имуществ не проводился столь же последовательно, как в церковных декларациях: церковные земли раздавались на правах жалованных вотчин или поместного владения людям, выполнявшим служилые функции для церкви; на церковных землях располагались крестьянские общины, наделявшиеся такими же землевладельческими правами, как и общины, обосновавшиеся на "черных" государственных землях. В пределах церковного землевладения складывалась целая система различных условных прав, принадлежавших иным субъектам.
  Общинные земли как объект вещных прав находились во владении, пользовании и распоряжении коллективного субъекта волости или посада (городской общины). То, что община пользовалась не только правом владения,

<<<назад<<< * перейти на стр. 1-414 * збірник літератури №34 * >>>далее>>>