Республики во Франции, Ильин настаивает: от катаклизмов подобного рода страхуют отнюдь не паллиативные меры вроде роспуска парламента или пересмотра конституции, но 'облагорожение национального правосознания'. Уверенный в том, что любая государственная форма обречена на дезорганизацию, пока она находится в разладе с политической и правовой культурой нации, И.А. Ильин не мог не усомниться в благоприятности перспектив парламентаризма в России. Ведь 'демократия не есть просто государственная форма, которая может подойти любому народу <...> она предполагает у народа высокий уровень массового правосознания'18.
  При анализе своеобразия русской правовой культуры Ильину не удалось избежать противоречия. С одной стороны, он с горечью упоминает про тяжелый груз исторического наследия, которым в русском человеке парализуется 'умение уважать право и закон, добровольно исполнять свои государственные обязанности и частные обязательства, строить жизнь, не совершая преступлений'. Он также не склонен восторгаться чертами национальной психологии, затрудняющими усвоение и реализацию правовых норм. С чувством видимого сожаления он пишет, что русскому предпочтительней всего представляется 'состояние полуанархии' и что русский 'лишь с большим трудом приучается к правопорядку'19. Вспомним, что созерцание того же, балансирующего между недоверием, опаской и отвращением, отношения народных масс к правовым процедурам, подводило представителей 'славянофильского' сектора и часть авторов иных направлений дореволюционного консерватизма, к выводу о желательности увековечения этих особенностей коллективного правосознания20. Напротив, И.А. Ильин предлагает преодолевать правовой нигилизм в процессе постепенного воспитания народного правосознания. Кстати, сама категория 'правосознания' получает у него чрезвычайно широкую трактовку. Это - 'духовный уклад народа во всем его исторически возникшем своеобразии'21. Отличие же от подхода

<<<назад<<< * перейти на стр. 1-283 * збірник літератури №33 * >>>далее>>>