и строже всякой юридической и официальной обязанности? Отсюда привычка халатно относиться к служебному долгу'107.
  То, предпочтя сравнительно осторожный тон и употребляя предположительные обороты, Мещерский пишет: 'Есть случаи, когда задаешь себе вопрос - можно ли допускать безусловно, что вмешательство в семейное дело власти или полиции предосудительно и не должно иметь место?' То - чаще всего - с поднятым забралом он агитирует за меры, призванные насильственно закрепить кодекс традиционной морали (или реанимировать те 'параграфы' этого кодекса, которые уже обветшали окончательно). Мещерского рассердило оповещение, обнародованное высшей судебной инстанцией империи - Правительствующим Сенатом - об отсутствии в Своде Законов запрета на гражданские похороны, т.е. без соблюдения каких бы то ни было погребальных церковных обрядов. 'Мало ли чего закон не запрещает или не велит? Из этого разве может следовать, что я могу все то делать, что закон не запретил, и всего того не делать, чего закон не велит?! Разве есть закон, обязывающий молиться? Закон разве запрещает носить траур в праздничные и царские дни?' Согласно Мещерскому, осуществление определенных - теоретически 'законных' - возможностей влечет 'смущающий одних и подстрекающих других' эксцесс против норм морали ('скандал'). Такое действие 'не может быть терпимо', поскольку оно - по существу своему - есть 'преступление против общественного благочиния'. Филиппику, мишенью которой, как можно заметить, был избран только-только начинающий утверждаться на русской почве принцип 'все, что не запрещено законом - дозволено', завершает заклинание, обращенное к правительству, впредь не допускать 'подобного квиетизма'108. На приведенном примере легко убедиться, что именно юридический морализм (наряду со специфическими социально-антропологическими представлениями) поощрял репрессивность правового мышления русских консерваторов.
  И все же, соблюдая необходимую

<<<назад<<< * перейти на стр. 1-283 * збірник літератури №33 * >>>далее>>>