шь по возвращении домой- будь то к вечеру или на субботу - он снова чувствовал себя комфортно как в социальном, так и в духовном смысле. Даже те, кто уходил из гетто насовсем, чтобы поселиться среди гоев - а случаи такие, идет ли речь об одиночках или о небольших группах, были нередки, особенно в Польше в период активного освоения евреями украинских земель, - делали это под давлением обстоятельств, унося с собой память о месте, где когда-то им довелось вести полноценную еврейскую жизнь. Идеи, впитанные в гетто, усвоенная там система ценностей, служили им ориентиром и руководством к действию и за его пределами. Лишь изредка случалось, что кто-то уходил, не сохраняя связи ни с одним из центров проживания единоверцев. Как правило же, еврей, даже обитающий вне гетто, жертвовал на содержание имеющихся там общинных учреждений и прибегал к их услугам для удовлетворения своих насущных религиозных потребностей: даже тот, кто жил совершенно отдельно от собратьев, присоединялся к ним по крайней мере раз в год - на так называемые Дни покаяния, когда он вместе с ними молился и постился.
  Напряженность, обусловленная необходимость постоянно быть начеку перед лицом "христианской угрозы", являлась одной из характернейших черт еврейского самосознания в средние века. Для того, чтобы понять природу происшедших здесь изменений, имеет смысл уточнить, что именно напряженность эта в отношении внешнего мира проявлялась в Средневековье с наибольшей силой. Иудаизм становился - более, чем в какую-нибудь другую эпоху, - замкнутой на себя системой мысли. Известно, что в период гетто ашкеназское еврейство практически не выдвинуло ни одного мыслителя, за исключением разве что Махарала
  391
   из Праги (Иехуда Лива бен Бецалель; 1525-1609): за его комментариями и истолкованиями можно обнаружить некую более или менее последовательную систему. Зато время это богато

<<<назад<<< * перейти на стр. 1-396 * збірник літератури №32 * >>>далее>>>