|
явлений жизнедеятельности и больше всего старые страхи перед изменением закона, освещенного временем ("Разве есть что-нибудь почтеннее, чем старое заблуждение?").
Примечательной чертой буржуазной юридической науки на ее начальном этапе была вера во всемогущество разума, в его способности открывать и формулировать законы, управляющие обществом. Таков Вико ("Человеческое общество создано людьми, следовательно, человек способен понять его"), таков Монтескье ("Я установил общие начала и увидел, что частные случаи как бы сами подчинились им, что истории всех народов вытекали из них как следствия"). Много позже, во все еще отсталой, полуфеодальной Германии, Гегель скажет: "Человек должен найти в праве свой разум".
Просветительная философия передала революционному времени непоколебимую уверенность во всемогущей силе закона, в том, что с помощью закона, одного только доброго и хорошего закона, можно сделать все, стоит только пожелать.
Это наивное убеждение, могущее принести столько же зла, сколько и добра, породило справедливые требования строгой определенности закона (Монтескье), недопустимости его произвольного толкования (Кондорсэ: толкование закона есть создание новых норм).
Полагали даже, что закон, который опирается на "природу человека", способен регулировать не только наличные отношения, но и все будущие.
Логическим следствием таких воззрений было "законодательное помешательство", свойственное революционным эпохам буржуазной истории. Политическая борьба принимала своеобразный характер: казалось, что поводом, разделяющим партии, были главным образом разногласия по вопросам права и законодательства.
2. Борьба партий достигала особой остроты, когда дело шло о конституциях. В большинстве стран Европы правящие классы долгое время отказывались принимать самую мысль о писаной конституции.
|